В. Гюго. Девяносто третий год



Книжку как никого другого встречают по одежке. Особенно в детстве. Помнится, нарвались мы с одноклассниками в библиотеке на Виктора Гюго «Девяносто третий год» с обложкой, представленной на картинке. Пушки, сабли, пистолеты, ружья – ну точно про войну! Так впервые состоялось моё знакомство с темой Великой французской революции.
И с Гюго. Хотя не совсем. Отрывок из «Отверженных» про Гавроша советские школьники штудировали едва ли не в начальной школе. Но это уже другая история.
Помнится, «Девяносто третий год», несмотря на все свои минусы (в глазах 12-летнего мальчишки) в целом понравился и запомнился. Даже спровоцировал более глубокое ознакомление с Гюго. За ним последовали «Человек, который смеется», «Собор парижской богоматери», «Труженики моря», «Отверженные». Но ни одна книжка в том возрасте не сработала так, как «Девяносто третий год».
Намедни взял его, перечитал. Да-с, нельзя дважды войти в одну и ту же воду. Мысли и впечатления совершенно другие.
Во-первых, я сильно постарел. Во-вторых, кое-чего в жизни и литературе нахватался. В-третьих, история французской революции среди меня посеяна массой книг и уже дала самостоятельные всходы. Взгляд на события той французской революции настоящего француза, человека, симпатизировавшего революционерам да еще в годы сразу за подавлением Парижской коммуны – не это ли теперь мне интереснее всего в «Девяносто третьем годе»?
Виктор Гюго известный романтик, сюжеты его пестрят набором ходов и символов романтизма, красивыми сценами, чувствами, тягой к театральным эффектам и драматизму. Но именно в «Девяносто третьем годе» всего этого куда меньше, чем в других книжках. Здесь писателя больше волнует не драматический эффект, а исследование темы расколотого общества. Видать, у них во Франции 1870-х годов это была горячая тема.
Белые против синих, старый порядок против новых принципов, фанатики и увлекаемые ими – так и сяк Гюго склоняет похожие темы. Что характерно, даже вроде бы открыто симпатизирующий революционерам автор не делает их однозначно положительными фигурами, а белых отрицательными.
Тут всё по-взрослому сложнее и интереснее. И Симурдэн, изначально вызывавший сочувствие, к концу романа превращается в бездушную машину, а затем вновь обретает сердце. И Лантенак эволюционирует в обратную сторону. На фоне столкновения этих двух характеров откровенно романтизированный Говэн просто теряется и никнет.
Можно себе представить, какое впечатление на экзальтированных революционеров конца XIX века производили рельефно очерченные персонажи. Несгибаемые принципы Симурдена наверняка оставили свой след в формировании многих характеров. Они должны были повлиять на умы побольше «Овода».
И всё же, и всё же… Фигура матери, разыскивающей своих детей в этом аду гражданской войны определенно заслоняет все прочие события, какими бы эпохальными они ни были. Это самый сильный признак романтизма в романе, самый мощный символ.
Безграмотная крестьянка, ничего не понимающая в разворачивающихся событиях, почти самка, как определяют ее более грамотные парижане, она выводится на первый план, что показать ничтожность политических страстей перед самым простым природным инстинктом материнства. Ее детишки оказывают больше влияния на штурм и на самого маркиза Лантенака, чем все прочие соображения вместе взятые.
Ну что ж, тут я, ныне уже поседевший, тоже вижу больше смысла, чем в описаниях боев, которые так нравились 12-летнему мальчишке. Силён классик, что тут скажешь. Видна рука зрелого мастера в его последнем романе.